О малоизвестной беседе с архимандритом Авелем (Македоновым) о цели жизни.

С 1996 года по 2005-й в Пантелеимоновской церкви (ныне Александро-Невская) Посёлка санатория им. Герцена Одинцовского района Московской области издавались православные историко-краеведческие альманахи, сначала под названием «Марьино», а последние два выпуска были названы «Щербатово». Вышло семь номеров. Тематика с первого номера оказалась намного шире краеведения: публиковались исторические, искусствоведческие, филологические статьи, а также повести, рассказы и стихи. И редкие фотографии в 7-м выпуске. Среди разнообразных материалов выделялся глубиной содержания и значимостью текст интервью, которое молодые историки Кириченко и Поплавская взяли у настоятеля Иоанно-Богословского монастыря Рязанской епархии, известного и почитаемого в нашей Церкви духовника, старца, опытного наставника монахов и мирян архимандрита Авеля (Македонова). Мы тогда опубликовали эту беседу в 6-м выпуске альманаха, в 2001-м году. Недавно перечитали и поняли, что сказанное отцом Авелем не только не потеряло остроты и важности, но стало со временем даже ещё значительней. Идут дни и годы и подтверждают, проясняют слова этого удивительного человека, монаха, настоящего христианина.

 


 

арх Авель v5

Архимандрит Авель (Македонов) родился в пра­вославной семье. Ещё в дет­стве, по словам самого батюшки, Господь открыл ему, что он будет монахом. И мальчик с тех пор молил­ся, чтобы Господь опреде­лил ему жить в монастыре. Его горячее желание испол­нилось рано: в 1945 году восемнадцатилетний Нико­лай был пострижен в мо­нашество и наречен новым именем — Авель.

С 1945 по 1970 год отец Авель служил в различных храмах Рязанской и Ярос­лавской епархий. В 1970 году он был направлен в Гре­цию, на Святую гору Афон, удел Пресвятой Богороди­цы, — в Русский Пантелеимоновский монастырь. Че­рез десять месяцев по приезде он стал исполнять обязанности игумена монастыря, через три года был уже официально постав­лен на это высокое место, а ещё через пять лет ему пришлось вернуться в Россию.

Когда на нашей земле стали открываться и возрождаться монастыри и храмы, архиепископ (ныне митрополит) Рязанский и Касимовский Симон назначил в 1989 году отца Авеля наместни­ком Иоанно-Богословского монастыря своей епархии. Отец архи­мандрит управляет обителью по сей день.

"Его мудрые, неравнодушные советы, — как писала одна из современных православных газет, — тёплые вразумляющие слова" обладают таким влиянием на душу человека, что после них "силы прибавляются и вера укрепляется". Это наблюдение вполне под­тверждает, по нашему мнению, текст нижепубликуемой беседы с отцом архимандритом.

“Это наша цель жизни — не для себя жить.”

Беседа с настоятелем Свято-Иоанно-Богословского монастыря архимандритом Авелем (Македоновым). Беседу ведут члены этнологической экспедиции Института этнологии и антропологии РАН (г. Москва) Кириченко О.В. и Поплавская Х.В (29.08.96).

Вопрос: Нас интересует проблема духовного окормления. Были ли, например, в Рязанской области какие-либо старцы, к которым люди могли ездить за советом?

О. Авель: Ну, у нас по Рязани не было таких. Если только в Захаровском районе. И из Рязани, и из Москвы к ней ездили. Это не то, что она была источник духовного, почерпнуть — нет. Про­сто была, ну как сказать, если медоносное растение где-то в бурь­яне, то пчелки всё равно найдут его. Так вот и находили. Вот у нас, что же, Полюшка была в Захарово... Теперь, в Рязани была блаженная девица Анна.

Я не знаю, конечно, с какого она года. И как-то это очень странно, никто даже сейчас не знает, где её могила. Она коренная рязанка, эта девица Анна. Она умерла где-то уже после войны. А я вот её помню хорошо мальчиком, я всегда видел эту Нюшу. Она как-то так всё бегала, такие движения у неё резкие и непредска­зуемые, она могла кого-то погладить, к кому-то подойти в церкви стукнуть по голове.

Вот был такой случай. Церковь в Рязани одна была. В Рыбновском районе церкви не было, и в других районах церквей не было, и народу всегда было очень много. И один священник был, и дьякон. Ну, конечно, батюшке было очень трудно. Но батюшка, Царствие ему Божие, он никогда (в душе-то, может быть, он тяго­тился), никогда виду не показывал, что он уставший. Даже вот представьте, ну... тысячи людей. Тысячи людей, и нужно всех поисповедовать. Конечно, общая была исповедь и очень сокращенная была. Вот он у меня сейчас в памяти. Он не обладал да­ром слова... Он человек образованный, из старых священников. Что писал он — прекрасно писал...

Х.П.: Это какой батюшка?

Собор Бориса и Глеба

Собор Бориса и Глеба. 1986 г. Фото Андрея Агафонова.

О. Авель: Он потом... он умер в сане архиерея, епископ Борис Скворцов. Из старого, старинного священнического рода. Отец его служил в кафедральном соборе Бориса и Глеба. Он после се­минарии, — тут как раз и революция произошла, и было народное избрание — народ сам себе избирал священника — не архиерей уж назначал, а кого народ изберёт. Ну народ, как один, пожелал, чтобы им назначили сына о. Гавриила — о. Бориса. И его назначи­ли. Когда собор Борисоглебский закрыли, осталась одна церковь — Скорбященская на кладбище, он там один и остался. Все священ­ники в ссылках были, кто как, кто где, кто куда-то уехал, а он вот один оставался.

Ну конечно, я тогда мальчик был, я не знал тогда всех этих тонкостей и всей истины, я знал только вот то, что люди говорили.

Представьте, вот всегда церковь переполнена, и все, как я, обеспокоены, и все покупают после Литургии крестики, рукопи­сание для умерших и говорят, что это последняя служба, что ба­тюшку забирают, — невозможный налог на него наложили, он не в состоянии там, да и потом он молодой ещё был — вот его в ар­мию там... Но потом нашлись такие ходоки, которые дошли до Москвы и добились приёма к самому Сталину. Не знаю, лично ли он их принимал, или их письмо... Но только что его оставили. Он оставался один. И вот поэтому (и так — по природе он какой-то мягкий был, а может, благодарен был, что люди всё время отста­ивали) он никогда не отказывал ни в требах, ни в чём. И служил каждый день — утром и вечером. Ведь ходил далеко, церковь ведь — на кладбище, на окраине города, а он жил совсем близко к вок­залу, туда вот. Другой конец, в общем. Ходили в тот конец, где он жил, по линии: через мост, где тюрьма, и потом по линии желез­ной дороги, — так короче, не надо было по городу идти. Но и рисковано было, и всегда верующие его сопровождали. Только в по­недельник он не служил, если это был будничный день, а если праздник, то служил. И вот исповедь, особенно — Успенский пост. Это ужас! Это тысячи людей — и с детьми — собираются в школу. Вот исповедь. Полна церковь. Он выйдет, прочитает молитвы; “Матери и сестры!...” — потому что отцов там и братьев не было, не ходили...

Х.П.: Боялись.

О.Авель: Да. Вот: “Матери и сестры! кайтесь перед Богом, в чём согрешили: делом, словом, помышлением, всеми своими чув­ствами”. Вот. Больше же он... “Бог вас простит, идите в боковые двери”. Они выходят — новая партия. Так вот-то. Это исповедо­вать хорошо огульно. А причастить-то всех нужно. Он, бывало, бедный стоит, причащает, причащает... А мы, бывало, мальчишки были, вот — владыка Никодим, митрополит Ленинградский-то, он немного помоложе, но вместе мы ходили в церковь-то, мы, бывало, первые причастимся. Пойдём туда — на источник на свя­той, там, на Скорбящем, был источник. Там и запьём, потому что там и народ, и всё равно уже, что тёплой водой, что родниковой. Там и умоемся и попьём, и посидим. Придём уж, а батюшка всё причащает... Когда-то он кончит... Потом всем крест нужно дать. У нас народ-то, он не уйдёт, пока крест не поцелует. А батюшке всё надо стоять. А потом по 80, по 100 человек крестит.

Х.П.: Это какие были годы, батюшка?

О. Авель: А вот это перед войной и первые годы войны. По­том война-то в 41-м началась, а в 47-м, к первому Спасу, к Успенскому посту нам дали архиерея. Когда уж архиерей приехал, ну он уж стал священников заштатных назначать, тут уж и из ссыл­ки стали некоторые возвращаться, тут уж дело пошло.

И вот, народу всегда полно. И вот, представьте, каково сто­ять Литургию, — тут вас волною прямо качает. А тут над голова­ми всё корзинки с просфорами, с записочками, и всё — в алтарь. А я так стою (мальчишкой был), и думаю: “Ну вот в алтарь их несут-то, ну батюшка, может, как-нибудь, пока говорит ектенью, вынимает частицы-то, может, он смотрит в служебник-то, гово­рит, а сам — просфорочки и вынимает? А как записки? Поминать-то ведь он не может? И поэтому, думаю, чего их, это, пода- ют-то?” И вот... я только так подумал — и сзади слышу голос, такой голос старческий: “Пока их, — говорит, — донесут от ящика до алтаря, Ангел всех перечитает”. Вот. Я не стал оглядываться, толь­ко я понял, что это мне...

Х.П.: Вразумление.

О. Авель: Да. Это на мои мысли. Я думаю, зачем их столько наносят, а это, говорит, пока их от ящика до алтаря донесут, Ан­гел все записки перечитает. Вот я после этого стал относиться как- то вот, что не зря их в алтарь носят. Они и лежат в алтаре, всё равно их там Ангел уж все перечитает, а батюшка вынет частицы.

Да. И вот так было. И была в это время Аннушка, Анюта. И вот народу-то много. Она кому чего даст: кого приласкает, кому стукнет. А раз вот, — при входе большая икона была под стеклом, и какая-то женщина стала к ней прикладываться. Она сзади под­бежала и как её вот это — стук! Та прям лбом чуть стекло не рас­колола. Ну тут эта женщина испугалась, некоторые возмутились, а другие, которые знали, говорят: “Значит, есть за что. Пусть она подумает”. Та женщина заплакала, отошла: “Да, мне по делом это”. Такие вот были... Да и все люди замечали в ней дар прозрения.

Мне вот одна старушка рассказывала такой случай. Она жила за городом, в селе в одном. Ну я даже могу сказать, это село Горо­дищи, будет вот в субботу у них юбилей — 100 лет. Там я служил 3 года в этом храме и у одной старушки жил на квартире. Она мне и рассказывала. Она в будни часто ездила в Троицкий монастырь.

Х.П.: Он открыт ещё был?

О. Авель: Да, да, да, он ещё не закрывался, там вот чудотвор­ная икона Феодоровская. Его порушили, сейчас его восстанавли­вают. Но тогда-то, когда был этот разговор, монастырь был действующий. Она часто туда ездила. Она от Городищ на поезде и прямо около монастыря выходила. И раз вот как-то осенью она приехала в монастырь. Ну, конечно, в монастыре служба рано, приехала, может быть, первой электричкой. Идёт, ещё темно. И хватилась в карман-то... Что же я наделала! Поминание-то забы­ла! Как-то расстроилась. А потом, говорит, думаю, ну что же я из-за пустяка переживаю. Я человек грамотный, память у меня есть, я в монастыре спрошу записочку, напишу всех своих и отдам. И вдруг, откуда ни возьмись, из темноты выскакивает, выбегает эта Нюша блаженная. Подбегает и говорит: “Вот какая я дура-то, приехала в монастырь, а поминание забыла”. А потом хлопнула в ладони: “Да ничего, — говорит, — я записку напишу!” И побежа­ла. Вот видишь, вот.

А у меня был такой случай. Да много... я только один рас­скажу. Когда меня владыка назначил принимать сан, даже при­нудил, я не очень желал сам-то, не потому, что я не хотел, я просто считал себя как-то не подготовленным, потом молодой был, мне что же — 18 лет было. Монашество-то — я просил его, а от сана я отказывался. А он принудил, чтобы я дал согласие. Вот когда я уж дал согласие, только ждал, когда владыка соиз­волит всё исполнить, так уж и слух пошёл, что рукополагать будут. Я и в церковь ходил, конечно, по возможности, когда была возможность. И раз я был в церкви, и меня монахини и просто там — левохорные попросили помочь Часы читать. А я в церковь с детства ходил, и Апостол читал, и каноны любил читать, а Часы никогда не читал. И как-то ново всё: где, как, что? Где там тропарь, где кондак?... И я, когда читал, делал ошибки. И слышу, там, где клирос-то, говорят: “Вот! А ещё в дьякона собирается! А сам вот — Часы не умеет читать”. А я-то слышу. Они, правда, тихо, но вслух говорят. Ну я как-то, — ну это моя, может быть, и гордыня сказалась, — я дочитал и... тут же Литургия начинается, а я демонстративно из церкви вышел. Пойду к владыке и скажу: “Что Вы хотите, то со мной и делай­те, я диаконом не буду!” Вот. Всё. И смотрю, по дорожке встре­чается со мной Нюша. Вот там — по кладбищу, по центральной дорожке. А она так: кого “мой приятный” зовёт, кого “кособо­кий”, ну — по настроению. Она: “Ты куда, мой приятный, идешь?” Я говорю: “Домой”. Да - “домой”, а сам иду к архиерею. Она так улыбнулась, повернула меня в противоположную сторону — к церкви, меня так в спину толкнула и говорит: “Дьякона Часы не читают!” Вот, да. Она не была в церкви, она не знала и мои мысли, что я шёл к владыке отказываться, что не буду... они мне замечания делают, что я Часы неправильно читаю. Она и говорит: “Дьякона Часы не читают, иди в церковь.” Всё. И мно­го таких случаев было.

Теперь, после службы она ко мне подходит и говорит: “Мой приятный, я ведь скоро помру”. А я: “Ой, Нюша, как мне тебя жалко-то.” А она: “А ты будешь по мне кричать?” Ну “кричать” по-нашему значит плакать. Я говорю: “Буду”. “А как ты будешь по мне кричать?” “Ой, Нюша, Нюша, как мне тебя ж-а-алко-то!” Она заулыбалась, говорит: “Так и будешь?” “Так и буду.” “Ну ладно” А потом я говорю: “Ну, Нюша, ну до свиданья”. Она так серьёзно на меня посмотрела и говорит: “До свиданья,”- и так показывает вверх, — “до свиданья там.” Ну я в следующее вос­кресение прихожу, её не видно, а потом смотрю, провозглаша­ют “Вечную память” новопреставленной девице Анне. И все так это с грустью... клирос... Я спрашиваю: “Да кто ж это?” “Да, — говорят, — Нюшу... да, похоронили уж”. Пришла домой, собрала все иконки, на грудь положила и — всё.

Х.П.: Значит, её всё-таки на Скорбященском похоронили, а где — не известно?

О. Авель: На Скорбященском, а где, неизвестно. Вот я сколь­ко спрашивал всех. Ведь к Любушке ходили каждый день на мо­гилку — если понаблюдать, каждый день там кто-то есть.

Теперь, Александр Николаевич. Они одновременно жили с Аннушкой, вот с Нюшей-то, но она пораньше немного померла. Его все знают, где могилка, а Нюши — нет. У Скорбящей похоро­нена и там вот где-то — к стене, между часовней Любушки и той стеной, а где, никто не знает.

Часовня ЛР v2

Архимандрит Авель у часовни в честь блаженной Любови Рязанской на Скорбященском кладбище.

Так вот она как-то всё скрывала. Даже вот знаете, ещё такой был случай. Я ещё мальчишкой был. Я жил далеко и всегда ста­рался прийти пораньше, я не любил опаздывать, особенно вече­ром ко всенощной. Уж если я опоздаю на псалом предначинательный “Благослови, душе моя, Господа”!.. Особенно в пении Алеманова — прямо он такой..., когда: “На горах станут воды...”,— я действительно будто созерцал всё творение мира и всегда ста­рался прийти раньше. А тут ещё матушки — две сестры. Они были алтарницы, они были церковницы и они — просфорницы, и прямо в церкви они пекли, — тут при входе в церковь печка стояла — пекарня. Ну никаких условий не было — ни домика, ничего. Я приходил помогать. Ну чего помогать: головки накладывать там и потом накалывать это всё — всё-таки им это облегчение. Там одна раскатывает, другая нарезает, а я уж раскладываю. И они всегда: “Ой, Коленька, ты, милый, пришёл!” Ну вот я раз так при­шёл пораньше, и смотрю, там икона в Алексеевском приделе во всём белом... А пасмурный был день-то такой, зимний, ни солнца, ничего. И вдруг, как луч солнца на Матери Божией. Я так пошел посмотреть, а там Нюша стоит на коленках, молится. И она как увидела меня, вскочила и стала дурачиться. Так вот всё.

Х.П.: Мы были там на Скорбященском — у Любушки, у Алек­сандра Николаевича...

О. Авель: Да. И вот и Полюшка. Она великая была. Всё- таки к ней люди много ходили. Ну, Нюшу так уж рязанцы зна­ли, но она как-то не афишировала. Ну и Полюшка не афиширо­вала, но её знали — вот, например, рязанцы, кто уехал в Москву, давали рекомендацию: “Вы сходите к Полюшке, съездите к По­люшке”.

Я вот у неё несколько раз был. Я у неё был не потому, что ходил что-то спрашивать, я как-то привык с детства не любопыт­ствовать. То, что Господь уж предопределил — волю Божию не испытывать. Один раз она пригласила меня к себе. А так вот я в Липки ездил служить несколько раз в командировку, и всё это мимо неё, ну и к ней заедешь. Потом она в Рязань приезжала каж­дый год в пост собороваться и причащаться в Великий Четверг. И вот она так всегда благоговела перед духовенством. Поэтому странно, что в этой статье... это дух-то не её (имеется в виду опубликованная в газете “Жизнь вечная” за 1996 г. статья “Пела­гея Рязанская”. - Прим. ред.).

Ну, расскажу, что меня касается. Я её никогда не видел, не знал, только слышал, что есть она такая. А женщины наши рязан­ские к ней часто ходили. И это был 1947 год, начало, январь ме­сяц. Да, это было по-новому 24 января, это накануне, значит, Та­тьянина дня. Они пришли к ней по делам. А она вдруг и говорит: “Ни, ни, ни, ни, я с вами разговаривать не буду, идите, идите, сию минуту, идите назад, идите. Когда вы у о. Авеля получите благо­словение, тогда ко мне придите, тогда буду с вами говорить, до этого я говорить с вами не буду.”

Х.П.: А Вы на каком приходе тогда служили?

Скорбященская церковь v2

Церковь иконы Божией Матери "Всех скорбящих Радость". Фото Андрея Агафонова. 1990 г.

О. Авель: Ни на каком я не служил. Я ещё был в сане иероди­акона, а так вот исполнял обязанности иподиакона. Одна церковь была, собор ещё не открывался. Вот Бориса и Глеба не было [не был ещё открыт собор свв. Бориса и Глеба, хотя его открыли в этом же году], один Скорбященский храм. Вот там я в будни слу­жил диаконом. А когда архиерей служил, я иподиаконствовал. А тут, это был будничный день, четверг, а она вот: “Идите, идите.” Ну, они её все-таки почитали. И пошли. Они идут и говорят: “Ну как же у о. Авеля мы благословение будем брать, он же диакон, он же не благословляет? Надо спросить, что он нам посоветует, может, какую иконку нам даст или чего, чтобы какое-то доказа­тельство, что были-то у него.” А где увидать? В церкви. Они и пошли в церковь. Они приходят в будень день в церковь, а слу­жит архиерей, меня рукополагают во священники. Они стояли мою хиротонию и потом подошли под благословение. Это Полюш­ка, чтобы показать, что сейчас о. Авеля посвящают в священники — вы идите, получите у него благословение. Ну они потом мне всё это рассказали:

— Вот, оказывается, Полюшка зачем нас послала.

Ну я говорю:

— Раз так, тогда уж отнесите ей просфорку.

Ну, а потом как-то уж она сама приехала в Рязань и попроси­ла, чтобы я пришёл. И вот она со мной говорила, там много чего говорила, но главное дело, в это время я уж служил на приходе, в Городищах. И она всё время старалась скрыть свой дар. Сидит, как простая старуха, и говорит: “А у вас там в церкви акафисты- то есть?” Я говорю: “Есть, Полюшка.” “Читаете?” Я: “Да, читаем, когда праздники”. “Ну чего же, вот там, Казанской-то у вас есть?” Говорю: “Есть”. А сам думаю: “У нас в алтаре — шкафчик, и там акафистов стопка стоит, и вот она их, как перекладывает.” Она ни один не пропустила и ни один не назвала, что у нас такого нет. Она как бы видит всё, читает. Никогда не была там и слепая. Ну вот. Этим она уж показала мне, что она всё видит. Поэтому, что она потом со мной говорила, я всё воспринимал с верою.

Были такие случаи, что она людей некоторых и не принима­ла. Но это уж, видно, те, которые к ней шли просто люди, не ду­ховные, а как вроде к какой-то вот гадалке. И она всегда как-то даже заволнуется: “Настя, Настя, закрывай дверь скорее, ну что я, что я — старуха старая, я ничего не знаю, чего они ко мне идут, что я им скажу, я ничего не знаю, ничего не знаю!” Вот. А то — разбудит эту: “Настя, Настя, вставай скорее, печку затопляй, са­мовар поставь, из Рязани будут, они замёрзли, они устали, они озябли.” Примет их и разденет, и посадит, чаем напоит, и сидит, и всё им скажет, что им нужно было. Вот так вот.

Поэтому, когда я прочитал эту газету... Ну, это совсем не она. Бывало, так вот у неё спросят особенно что-нибудь сложное. Она скажет: “Да уж, это ведь я не знаю. Ну, ладно, я вот спрошу ба­тюшку о. Серафима преподобного... уж как уж, может, он мне чего и подскажет, я тебе и скажу”. И вот она никогда никому ни воду не давала, ни руки не возлагала, что как вот целитель-то. Она только выслушает и скажет: “Тебе, девка, надо вот поисповедо- ваться, у тебе грехов много, да вот такому-то угоднику молебен послужить или вот такой иконе Царицы Небесной”.

И вот, Петя-то этот, он автор указанной выше статьи, он уж немного в прелести, а теперь бес довел почти что уж до помеша­тельства. Я его когда увидел в соборе, говорю: “Петь, ну что ж ты пишешь такую хулу на Бога и на Полюшку-то?” Полюшка никог­да этими поклонами... Ну поклоны она клала, но она молилась втайне. И она никому не говорила, сколько поклонов положить и когда, — только молиться. А то мол: и архиереи пойдут в ад, и священники пойдут в ад...

Х.П.: И новомученники, вроде как все в ад пошли...

О. Авель: Да, да, да, да, вот да. Это его всё. Ну я говорю: ”Петь, я одно только скажу, если так вот, что все священники в ад пой­дут, все, определенно, ну зачем же она тебе, когда ты к ней хо­дил...”, — а он часто ходил, у него там были всякие — и дети ещё маленькие, вот всякие проблемы, и вот он, бывало, бежит: “Ба­тюшка, Полюшка просила молебен отслужить!” Я выхожу: “Да­вай послужим.” Да. Бывало, приходил и домой. Я утром служу, а вечером... он придет. “Ну тогда, Петь, Полюшка сказала бы: — Зачем тебе к попам обращаться? Они все же волки?.. Ты уж слу­жи сам, молись сам, читай сам акафист, ты грамотный. А она же тебе говорила, иди, даже конкретно говорила: “Ступай к о. Аве­лю”. А теперь что же, а я чем лучше других? Я такой же, как все. Что ж это значит — все в ад, и мне тогда в ад лезть?” Я говорю: “И ты в ад пойдешь”. “Нет, я буду мучеником, меня четвертовать будут”. Я говорю: “Тебя бесы разорвут по кусочкам”.

Х.П.: Батюшка, а у неё что, получается, какие-то ученики были?

О. Авель: Никаких учеников у неё не было. Не было. Это люди, даже я затрудняюсь сказать, — с нечистой совестью, что ли... Вот видите ли, допустим, человек с чистой совестью, ну пусть он работает, ну пусть его пригласил в дом кто-нибудь: добрый человек — он поел там, и он благодарен и Богу, что Господь так устроил, и тому человеку, что накормил. А другой уж ещё норовит чего-нибудь украсть. Потому что такой чело­век — нечистый. Или потом начнёт ещё рассказывать: “Да у них там это...” Так вот и эти. Они пользовались её добрым советом, её молитвами. Оно, конечно, по её молитвам всякие беды отво­дились. Они потом стали не столько о Полюшке, сколько о себе.

[...]

Как вот во Владимирской области есть село Великодворье. Ещё церковь там святой Пятницы Параскевы. Там служил та­кой отец Пётр Чельцов.

Он рязанский родом-то, но как-то жизнь вышла, он там очу­тился. К нему много людей ездило и ходило — и Рязань вся, и из Москвы, и Владимирская область — все к нему шли. Конеч­но, был благостный батюшка, благодатный. И сейчас все к нему на могилку ходят. И Господь как-то послал батюшку туда та­кого же духа, как и он, отца Анатолия. Пусть он ещё молодой. Он так и служит, и так и людей принимает.

И был один вот наш мальчишка, ну, как товарищ мне, мо­жет, немножко помоложе. Мать его ходила по всем старцам и его за собой таскала. А это очень плохо, когда силком таскают. Вот я тут как-то не очень одобряю, когда родители здесь в мона­стыре сами приезжают на неделю и детей привозят... и всё это детям надоедает, и потом будет от одного воспоминания о мо­настыре противно — там и то нельзя, и это нельзя... Это когда уж человек сам вошёл во вкус.

Да, и вот она этого своего сына везде таскала по блажен­ным, по старцам. Ну потом он уж вырос. И он видел, как уж это — слава какая у старцев, и о нём говорят, благоговейно относят­ся. И он потом после смерти о. Петра объявил себя его преем­ником: вот отец Пётр мне всю благодать передал. Ну как благо­дать передать? — это не шуба.

Х.П.: Это колдуны передают так.

Илия и Елисей

О.К.: Нет, ну Илия передал пророку Елисею дар пророчества со своей милотию.

О. Авель: Ну опять, милый мой мальчик, тоже я хотел ска­зать, — Илия не чужому дал-то, своему ученику. Если он жил бы при батюшке бы, как вот, допустим, в Оптиной, преемственность была старцев. Старец был — у него келейник, он видел, как он молится, он видел, как он занимается, он всё видел. Даже раньше какие-нибудь специалисты — у них тоже было преемственно: отец- художник, сын-художник...

О.К.: Вот как владыка Мануил [(Лемешевский)] и...

О. Авель: Да и владыка Иоанн Снычёв. Да, он же с ним и беседовал, он же всё знал и дышал он одним воздухом. Вот тогда да. Тогда действительно это может передаться. А это вот — наез­дом приезжал. И то, мать там говорит, а он там где-то летает, бе­гает, голубей гоняет. А потом: “Вот я — преемник. Отец Пётр мне всё передал!” Так не бывает, так ведь не бывает. Если бы он жил бы с ним... Вот тогда да.

Так что вот такие вот и у Полюшки. Никаких у неё учеников, ни учениц не было. Настя, которая хозяйка, а хозяин Пётр, Орло­вы. Ну они такие простые люди, у них дети. Дети впоследствии в Москве жили. Потом-то они приезжали на похороны Полюшки. Они, конечно, плакали. Они понимали, что они выросли благода­ря ей. Во-первых, её молитвами получили высшее образование. И материально, — потому что народ к ней шёл и нёс, но она даже и не видела, что ей приносят. А хозяева, конечно, очень ей были благодарны, уважали её и любили её, но никто не сказал, что я вот теперь обладаю даром её. Никто.

Х.П.: А вот, батюшка, Вы рассказывали, как к ней приходят и т.д. Вы что, как-то наблюдали, как к ней приходят?

О. Авель: Ну да, и при мне были такие случаи. Что вы думае­те. Кого приняли, кого нет.

Х.П.: В основном люди из Москвы и из Рязани и из окрестных сёл приходили?

О. Авель: Да, да. К ней много ходили, к Полюшке много хо­дили.

Х.П.: Она, говорят, как-то на печке жила...? Какой там быт- то был?

О. Авель: Да ну, на печке! Ну просто — в крестьянской избе, а спала она больше на печке. Ну старый человек, в избе всё-таки холодновато. Тогда этих не было - батарей. А так она слезет с печки, и за столом сидит, и чаю попьёт. Не то чтобы прямо на печке.

Это, между прочим, совсем из другой области, это у меня там на родине, в селе Никуличи под Рязанью, сейчас оно вошло в черту города. Такая против церкви была избушка маленькая — псалом­щик жил. Большая семья была. Он был кроткий, тихий. И жена­то у него такая была своенравная. Он уж ей-то подчинялся. И батюшка был своенравный, он и батюшку слушал, у него, значит, своей воли не было. И вот, значит, он умер... А псаломщик он был такой официальный, чтец рукоположенный, в стихаре и всё. Ещё когда церковь служила, его похоронили, задолго до закрытия, ещё тот батюшка, недруг-то его служил. Потом и батюшка-то этот помер. А батюшку этого “отец Алексей” звали. Он с семинарской скамьи был назначен и до смерти прослужил в этом селе. Но он был настолько недуховный, что, как говорится: “Каков поп, таков и приход”. И народ не духовный в приходе. Если только те, кото­рые не довольствовались приходом, ходили в Богослов, вот сюда, в Троицкий монастырь, в Казанский женский монастырь, — они всё-таки немножко набрались духовности. А те, которые не ходи­ли, те... Да ладно.

Этот псаломщик, значит, помер. Через 40 лет померла и его жена, Любовь Петровна, в 1961-м году. Ей стали рыть могилу около мужа, и там как-то обсыпалась земля, и его гроб открылся. Ну, они решили так счистить землю-то, чтобы плотнее гробы по­ставить. Сорок лет — гроб цел. Да. Когда они стали расчищать, верхняя крышка у гроба, не крышка, а доска, свалилась — гвозди­ки уже проржавели. И они увидели: он совершенно лежит нетлен­ный. Вот что значит смирение. Смирение-то что делает. Ну по­том положили рядом его Любовь Петровну.

Он — чтец Михаил, а она — Любовь Петровна. Его отец был Никанор, а её отец был диакон Петр. А вот наши прихожане при­выкли видеть его в стихаре-то, а никто его не называл, никто и не знал, что его Михаилом звать — Никанорыч и Никанорыч... “Никанорыч, вот мне нужно то-то... Никанорыч, а мне нужно спро­сить батюшку то-то ...” Никанорыч и Никанорыч.

И вот одна женщина попала... У нас бывает в Рязани, вернее, раньше была на Усекновение главы св. Иоанна Предтечи ярмар­ка. Собиралась со всего города ярмарка, и вот мы все ходили туда, там и карусель... Но предваряла всегда в соборе служба, и там в Кремле в соборе была икона Усекновения главы св. Иоанна Пред­течи чудотворная. И потом выходил крестный ход, а потом уж открывалась торговля. Ну, как везде. Я слышал, и в Нижнем Новгороде была Макарьевская ярмарка на преподобного Мака­рия. И вот эта женщина попала на службу, — пошла на ярмарку, поспешила и попала на службу. И потом приходит и всем хваста­ется: “Ой, я что там видела! Там столько попов-то, попов-то мно­го всяких, а Никанорычев-то, Никанорычев — не один десяток, и даже маленькие Никанорчики есть”. Да, в стихарях — значит Никанорычи. А диаконов там было много при архиерее, архиерей служил и иподиаконы были — юноши были и маленькие “ника­норчики”. И вот, кто понимал, все смеялись, а она так серьезно рассказывала. Да.

Про Любовь Петровну. Люди, как бы сказать, определяли время года по ней. Говорят: “Ну холода наступили — Любовь Петровну уж на печку посадили”. И она уж не слазила с печки всю зиму. И туда ей и есть подавали, в туалет там, и всё. И она сидела всё время на печи. Как уж у неё терпения хватало? А по­том говорят: “Ну вот — весна, Любовь Петровну уж ссадили с печки”. Ну они такие были...

Господи, какая бывает простота, действительно святые люди были! Вот у них избёнка-то маленькая, семья-то у них была боль­шая, это у псаломщика-то. Детей было много. Сын был регент, его расстреляли, один сын погиб на войне. А девки-то замуж не вышли, потом у них двое сирот — её-то внуки, а для этих девок племянники. И вот все в маленькой избушке. Вот мать-то на печ­ке, они — кто где. А ребятишкам соломы принесут кучу, они — на полу. А так как дворика-то не было, плохенький, а люди-то они добрые были, жалостливые, всех всё жалко — и коза-то — с ними в избе, и поросёнок — в избе, и все с ребятами — под соломкой.

Да, и я к ним любил ходить. Во-первых, я почему любил, — церковь закрыли, но она ещё стояла, а в церковь в город не всегда и пустят, да и сам не пойдёшь — вот пурга, 3 километра поле пе­рейти, да там и заблудишься. Я тогда вечером, так, к 6-ти часам, пойду к ним. Они уж всегда в это время уберутся, лампадочку затеплят. И вот они, что могут (они все в хоре были, брат-то у них регент), и они всё пели, все они с голосами. И они там и “Благо­слови, душе...” споют, и “Свете тихий”, “Ныне отпущаеши”, “Бо­городицу”, “Величит душа моя”, “Воскресение Христово видевше”, “Хвалите имя Господне” — ну всё, что певчие поют. Они за много лет уж знали. Они всё это пропоют, а я в окошечко на цер­ковь гляжу и как бы в церкви побывал. А то, когда чего-нибудь она расскажет. Рассказывала всегда очень хорошо, так это она всегда красочно говорила. Электричества тогда не было, лампы большие не зажигали, всё-таки керосина много жалели, а так вот факелок, или при одной лампадочке. Она рассказывает на печи, а ты сидишь, глаза закроешь, всё равно темно, и как будто всё это представляется.

Х.П.: А что она рассказывала? Из жизни?

О. Авель: Да, из жизни всякие случаи... Ну вот, допустим, она рассказывала, — мать её ей рассказывала, как у нас церковь в Никуличах горела в 1860-м году. Ну, а тогда был 1940 год. И она рассказывала, что её мать видела пожар, они тогда в Рязани жили, дома-то были низкие, и видели, что в Никуличах пожар. И видно над огнем, над дымом, Матерь Божия распростёрла руки. И не одна мать её видела, но и другие. И говорили: “Ой, ой, в Никули­чах пожар, или церковь горит, или человек горит, потому что Матерь Божия распростёрла руки”.

Х.П.: А какое там посвящение храма было?

О. Авель: Тихвинской Матери Божией.

Ну она много всяких случаев рассказывала. Она даже рас­сказывала исторический какой-то случай. Где-то священник, миссионер был, а там то ли жена какого-то генерала, то ли кто- то ещё... Он-то погиб, а ей грозило, что они там над ней надру­гаются. И он, священник-то, выдал её, — что это моя жена. И всё вот как жена, жена, и вывез её оттуда. И даже что-то доку­мент, что ли требовали... И он даже пошел к священнику: по­венчайте, дайте нам справку. А уж когда он привёз её, говорит: “Ну теперь Вы свободны, а я уж на суд Божий, на суд архиерей­ский. Вот я так поступил, а как уж архиерей рассудит, может быть, он меня накажет, хотя я Вас не касался, но всё же венчались”. Вот, да. Или не венчались, а только дали справку, что повенча­ны... так вот. Много она таких всяких случаев-то рассказыва­ла. Она очень красочно говорила.

Но вот я к чему: Полюшка-то на печи не сидела. Так жила себе — маленькая ростиком, слепенькая.

О.К.: Нам говорили, что она знала Псалтырь наизусть?

О. Авель: Да! И много акафистов. Вот Спасителю она ежед­невно читала и Матери Божией, и Святителю Николаю, и препо­добному Серафиму. Она их каждый день читала. И хоть прове­ряй по книжке.

Х.П.: Это, видимо, были святые, наиболее чтимые ею, вот преподобный Серафим и Николай Чудотворец?

О. Авель: Да, да, да, да. Преподобный Серафим. А она всё: “Как батюшка”. Вот я её спрошу, а она: “Как батюшка”. Ну она говори­ла не всем. Вот её спросишь: “Полюшка, ну как ты молишься?” Она: “Ну, когда так вот молюсь, как все молятся, а когда вот или он [прп. Серафим] ко мне придёт, я с ним уж поговорю”.

Х.П.: Батюшка, а я ещё хотела спросить, вот мы были тут в Рязани, в Скорбященском храме — ещё была у вас тут старица Екатерина Михайловна?

О. Авель: Это не в Рязани. Я о ней ничего не знаю. Я говорю о тех, кого видел. Ну я слышал, что к ней ездят, а как, что, каким она духом... Видишь, сейчас у нас тоже есть там около Скопина Наташа больная. К ней тоже ездят. Наш один ездил. Она там приняла их... Но сейчас ведь все больные, у кого чего болит. У кого желудок, у кого что, сейчас здоровых нет. Ну она дала охап­ку травы: это тебе, будешь лечиться. “Ах! Вот она узнала, что у меня болит!” Так что же — это кому хочешь дай траву. Она без­вредная, что там — трава душица... И вот давай лечиться, у меня вот давление, у кого сердце, у кого изжога, у кого что... Это ниче­го не говорит.

А один вот приехал, наоборот говорит: “Я разочаровался”. А я: “Почему?” “Во-первых, я стал ей говорить о своих проблемах, а она: — Да я всё знаю, всё знаю, всё знаю... Ну если знаешь, тогда не спрашивай. Или как другие, как вот Полюшка — она, ты ещё рот не раскроешь, а она, вроде как про другого, или про себя всё расскажет, а ты слушай только. То есть она говорит все мои про­блемы. А если она сидит: — Ну чего Вы скажете? Что Вы приеха­ли? А станешь говорить, она: — Я всё это знаю, я всё это знаю”.

арх Авель v6

Я ему говорю: — “Ну, знаешь, что! Ты не прав. Нельзя даже и на этих людей смотреть, как на сверхсовершенство. Один толь­ко Господь свят. Есть поговорка народная, а они, поговорки, все очень мудрые: Нет, говорят, пророка без порока.” Поэтому... Это, может, зависит даже не от неё, а от тебя. Если ты вот с нечистой совестью, Господь от неё скрылся, и она ничего не может расска­зать. Дело не в ней, а в тебе: как ты, с каким чувством шёл, и почему это у тебя проблема, может быть, ты и сам знаешь”.

Как вот... Такой случай. Московский купец, очень богатый, чуть ли не первой гильдии, задумал храм построить, чтобы уве­ковечить свою память. И вот он строил, строил, а как станут своды возводить, он рушится. Значит — неправильные расчё­ты, архитекторы виноваты. Другой архитектор, самый лучший... И всё храм рушится и рушится. И тут ему кто-то посоветовал, ну я так слышал: “Пойди к старцу”. А тут мне ещё кто-то рас­сказал — чуть не к московскому блаженному Василию (Васи­лий блаженный жил в XVI в. - Прим. ред.). Ну это неважно. Важно то, что он приходит к этому блаженному, а тот сидит, пустую люльку качает. Он обращается к нему, а тот не отвеча­ет. Он громче, думал — глухой. А тот говорит: “Мне некогда, я дело делаю ответственное”. “А что ты делаешь?” “Я неоплат­ный долг плачу, я мать качаю. Она со мной ночи не спала, с маленьким, вот теперь я её качаю,” — а люлька пустая. Вот, он и понял. Он понял, что он, оказывается, выгнал мать когда-то и больше ей не помогал. И Господь не принял. И потом уж, когда он поехал к матери, испросил у неё прощения и привез её к себе. И она — из простых, он вышел-то из простых, чуть не из крестьян. Да. Уж она говорит: “Уж я буду, сынок, со слугами на кухне, мне там более всё народнее”. Он: “Нет, нет”. Потом у него там был праздник, гости какие-то, он привёл мать, поса­дил с собой, сказал, что это моя матушка. Всё. И у него всё дело пошло — и храм отстроил, и всё, и всё. И почувствовал на душе радость и лёгкость, а то всего много, а душа скована. Видишь, как понимать этих блаженных.

И этот говорит, что: “Я уж ей и то и то... [то есть привёз, по­мог].” Я говорю: “Ты не жалей, что ей отвёз. Если будет возмож­ность опять помочь, опять помоги. Это не то, что: ты — ей, а она — тебе прямо путёвку в рай. А мы должны помогать. Это наша цель жизни — не для себя жить. А когда будем жить для других, тогда Господь и нам даст.” Вот как покойный Патриарх, Царствие ему Божие, Алексий I, как-то говорил слово перед Новым Годом, пе­ред молебном, вот о благодарении. Он говорил, что наше благода­рение Богу, это как протягивание руки для новой милости Божи­ей. Если мы благодарим Бога, он ещё даст. А если мы не будем благодарить, то он ничего не даст. Так вот.

Вот видишь, разные люди по-разному. [...]

Х.П.: Батюшкау Вы знаток местных благочестивых обычаев. Вы не помните, чтобы кто-то рассказывал, скажем, о хождениях пешком в Киев...?

О. Авель: Ходили, ходили!

Х.П.: Мне тоже все говорят, ходили, но как ходили, через ка­кие пункты, это же очень интересно, поподробнее?

О. Авель: Ну как...? Ну если бы Вы меня спросили, ходят ли теперь? Может быть, Вы давали благословение? Это одно.

Пришла раз наша соседка, женщина, я мальчишкой был. Она: “Коль, ты в церковь пойдешь?” Это был канун Сретения. Я: “Пой­ду”. “Ой, возьми мово папаню. Ко мне папанька пришел. Он та­кой божественный, — они, как верующий, так — божественный, — он церковь любит, а не знает тут дорогу в церковь.” Я говорю: “Хорошо”. “Он тогда зайдёт”. Я говорю: “Да что же он зайдёт, он же ведь не знает, где я живу, это тебе опять его вести ко мне. Я уж сам зайду. Я знаю, во сколько идти, сколько идти пешком до цер­кви, я уж сам зайду за ним”.

И вот такой дедушка благообразный. Он, знаешь, похож на преподобного Сарафима. Такие вот у него короткие волосы, бо­рода такая окладистая, глаза такие голубые-голубые, лучистые и такое розовенькое личико-то, как у преподобного. Ну мы с перво­го раза, уж как-то — он старый, а я малый, я ребенок ещё, а он... ну мы с ним как-то вот подружились. Ну, а потом он уж и без меня знал — раз уж показать дорогу... А он очень верующий, очень ве­рующий. Он ей вовсе не отец. “Папанька” она его звала, а это его племянницы две. Они остались сиротками, две девочки, он их воспитал, и они его так папанькой и звали. Выдал замуж. Одна тут вышла, на нашу улицу. Он раньше, когда там у них церковь была, он был там староста.

Х.П.: А — там, это где?

О. Авель: А в нашей Рязанской области, я забыл, как уж это... Да и район-то Рязанский. Туда, за Строитель.

И вот, мы уж с ним потом ходили, всегда уж ходили. И мне как-то с ним хотелось, и он как-то... Не из-за того, чтобы хвалить­ся, а видно, души уж сроднились. И вот дорогой, всё-таки 3 кило- метра-то идти, всё-таки не бегом же бежали, и он всё много рас­сказывал. Он побывал и в Киеве пешком, он бывал и в Иерусали­ме — до Одессы пешком, а там уж — пароходом. Он был на Афоне.

Тоже так же — через Одессу. Он был на Соловках, он был на Валааме. Видишь, у него детей своих не было, а он такой человек, как бы сказать, трезвый — не пил, не курил и не ленивый был, трудолюбивый. У него хозяйство было исправное. Он, знаешь, уж весна, они, крестьяне, только начинают соху готовить, а он всё заранее. И как только земля созрела, он вспахал, посеял и, ещё ведь долго там, — он отправится в Киев. А потом осенью уберёт, пока что там зима... (т. е. до наступления зимы - ред.), он пойдёт вот ещё куда-то. А зимой он сапожки шил, хороший сапожник.

На Успение он старался бывать в Киеве, потому что Успенс­кая Лавра. И вот, как он был там, столько людей было, что ни один собор не мог вместить. Митрополит Киевский служил все­нощную прямо под открытым небом, там на паперти прямо ана­лой был, всё там...

Х.П.: Это, батюшка, было начало века, до революции?

О. Авель: Да, до революции, в начале века, я думаю так, для его возраста.

И вот столько было люда... И я сам это видел, я видел: ночи- то в это время южные уж тёмные, уж в 9 часов темнеет, а там — до 11-ти, до 12-ти ещё всенощная идёт, уж темно. И вот дедушка-то говорил, я представлял, а на Афоне когда уж был, выйду — небо- то тёмное-тёмное! А звезды яркие-яркие, как будто они прямо близко, над головой. Вот это он рассказывал. И вот, говорит, во время пения, когда вместо “Честнейшую...” поют “Ангели Успе­ние Пречистыя видевше, удивишася, како Дева восходит от зем­ли на Небо”, вот звёздочка, небольшая звёздочка — вот на столько над головами двигалась. И так вот раз, раз отмечает, а кого вот так вот — обходит. Я говорю: “Дедушка, а это что?” “Да я, — гово­рит, — милый, не знаю, уж я не думаю, что это Царица Небесная. Но, может, Ангел, уж по Её как бы повелению”...

Ну я всем-то не навязываю, а кто так спрашивает, я говорю. Вот, мол, грешно ли в праздник работать? Я говорю, вот видишь ли, если человек в церковь не идёт, пироги печёт, ещё чего-то жарит, говорит: “Праздник. Я готовил” — это грешно. Сегодня праздник — праздник Божий, а ты готовила праздник для мамо­ны, для беса обжорства. А надо в церковь идти. А если вот так, как делал дедушка вот. Он никогда службы не пропускал, когда только она была в церкви сельской. Приходил всегда первым, уходил последним. Но в праздничные дни, конечно, не в Рождество и не в Пасху, и не на Успение, но вот в воскресный день, или там ещё в какие-такие вот праздники, он после обеда работал зимой. Шил обувь. Но он говорит: “У меня было две кубышки: вот те, которые я в будни работал, эти деньги я в одну кубышку дожил; это мои, я уж ими прав был распорядиться. А те, которые я шил в воскресение и в праздники, за эту работу я в другую ку­бышку дожил, я их считал — деньги Божии. А потом я на эти деньги покупал кожу, ну подешевле, и потом шил для бедняков обувь и раздавал”.

Вот видишь. Да. Простой такой человек, приятный-приятный. И никому не хвастал. Вот приходят, говорит, некоторые там: “Петр Степаныч! выручи! Вот малому обуться нет”. Ну вот, — говорит, — приходится даже в воскресение шить после обедни. Но деньги я уж тогда клал, что они не мои. А на эти потом деньги я покупал, и опять шил обувь. Так уж в праздничные дни — уж для бедных.

Х.П.: А вот, батюшка, как он шёл, как он к этому готовился, он не рассказывал? Брал с собой сухари, например...?

ИБ Монастырь

Иоанно-Богословский монастырь. Фотография из журнала "Русский паломник".

О. Авель: Ну конечно! Рязань-то — 25 вёрст — Богословский монастырь, всё равно сухари сушили, идти-то тут всего... И в Николо-Радовицкий, и к преподобному Сергию все ходили пеш­ком. Да, только пешком. Это считали даже грешно, если ехать. Вот едет какая-нибудь подвода, и вот видит — идет странник, уж у них это какая-нибудь одежка такая, уж сумочка такая уж холщёвая: “Садись!” “Нет, касатик!” Некоторые и соблазнялись, а некоторые и отказывались: “Нет, касатик, спасибо, я хочу, чтобы к преподобному прийти не гостьей, а родной”. Они так говорили: если прийдешь в монастырь пешком — они, угодники Божии, принимают как родненьких. А если приедешь, то — как гостья. Да. Конечно, готовились, а тем более — в Киев. А может, люди какие пустят ночевать, а у них, может, самих есть нечего. Он уж из своих там их угостит.

Х.П. Ну если они брали ночевать, то они бесплатно угощали, или платили за это?

О. Авель: Я не думаю. Тогда не было этого. Тогда просто странников... Ну даже, милая, вот уж при мне не ходили, не было уж этого. Но вот всё-таки ходили нищие, ходили странники, их пускали ночевать. И вот некоторые даже считали за честь. И ста­рались уж угостить там, покормить, чего-нибудь получше. Луч­ше, чем себе, как вроде Божиих людей. И каждый этому рад. Тог­да не было коммерсантов, как сейчас. Ну как же это, идёт стран­ник, богомолец! Наоборот, ему же ещё и дадут.

Странник СДМ

Странник в Серафимо-Дивеевском женском монастыре. 1904 г.

Опять я это уже не застал, при мне-то уже не ходили, но моя бабушка, Наталия Николаевна, моего родного дедушки сестра, она вот любила нищих.. И замужем она была на нашей улице. И у нее было очень много картин. Вот это литография Сарова, вид Дивеева, Иерусалим, ещё какие-то. Я говорю: “Бабушка Наталия”, — я её очень любил, и она меня любила, потому что это опять дух — я любил церковь, а она была очень религиозна. Очень религиозна. У неё каждый день лампадочка горела. Вот она и говорит: “Это мне эти странники приносили. Вот они идут туда, заходят, я их накормлю, с собой им дам и на свечки ещё пошлю, они туда идут, а обратно они тут же идут, этим же маршрутом. И вот, некоторые мне приносили — так вот — картиночки, какую-нибудь святыню, какой-нибудь камушек”.

Х.П.: То есть ваша деревня как раз была на пути в Саров, ког­да шли?

О. Авель: Примерно, да. Потому что вот эти картинки у неё были. Не то, что она ездила, а приносили странники, которые вот ходили. Поэтому, я к чему это, — кто принимал странников, за­чем же они со странников будут брать за ночлег да за еду. Они, наоборот, как гостей Божиих принимают, да и с собой дадут, да, может, ещё на свечку там уж.

Х.П.: А писать-то, наверное, не умели, но может, какие-ни­будь записки, просили помянуть, может, кого-нибудь, было такое?

О. Авель: Ну уж это я не знаю. Ну, даже если бы было мне 10 лет, ну пришло бы мне в голову спрашивать: “Бабушка Наташа, а записки-то давали?” Ну если бы я был как вы, я бы всё у неё дос­конально выспросил. А я чего: “Бабушка Наталья, это у тебя кар­тинки, а ты там была?” “Нет, а мне принесли, а принесли так — они шли туда, заходили, я их кормила, им давала, и так далее”.

О.К.: Батюшка, а вот у меня другие вопросы. Много к Вам духовных чад ходит, или просто за советом из округи? Какой у Вас круг окормления?

О. Авель: Да, видимо, круг неопределённый.

Позавчера трое подходили с вопросами. Я им там ответил, что мог. А потом я одну спросил, а где это, мол, случилось? — Это вот, мол, в Воскресенске. Значит, из Воскресенска. А одна гово­рит: “Как жалко, что далеко, лишний раз не спросишь”. А я: “Вы где живёте?” “В Москве живу”. Я говорю: “Ну в Москве есть ба­тюшки очень хорошие”. “Но я ни с кем не знакома, я только при­ехала сюда”. Я говорю: “Поживёшь, узнаешь”. И из Рязани, вот вчера из Скопина были. Ну а как Господь сказал: “Пророк не имеет чести в своем отечестве”. Вот местные, они не приходят за сове­том. Они даже в церковь не ходят.

Х.П.: Местные, Вы имеете в виду — пощуповские?

О. Авель: Пощуповские. А так вот — со всех сторон приходят люди. Но только опять, видите, я так вот вчера как бы шуткой сказал. Пришли трое: “Батюшка, у нас вот неприятности”. Я гово­рю: “Милая, если бы ты пришла и сказала: батюшка, у нас так всё хорошо, что мы пришли Вас попросить, поблагодарите Бога, от­служите благодарственный молебен, потому что у нас так всё хорошо! Когда у вас всё хорошо, вы не помните ни Бога, никого. А вот плохо — идёте. Ну, слава Богу, хоть так. Вы поймите, что надо Бога-то просить и благодарить и не злоупотреблять. Бог вам поможет, а вы вместо того, чтобы поблагодарить Его, держать в сердце благодарность, всё себе приписываете: как я хорошо обде­лала какое-то дело там. И всё. Или кто-то там — Иван Петрович помог, или Иван Михайлович там... А ну как Господь потом это всё разрушит..?”

арх Авель v4

О.К.: У Вас духовных чад много?

О. Авель: Я не имею. Видите ли, одно время, когда не было монастырей, было иначе, было много... Всё-таки монашество жи­вуче. Конечно, из мужчин меньше было, но и мужчинам это труд­нее. Потому что в армию призывают, а девушкам в армию не идти. Она профессию имеет, медработницей устроится, или вот просто санитаркой, и будет тайной монахиней. Будет исполнять прави­ло, служить ближним, совершать своё служение. Так что было много монашествующих, особенно в церквях — уборщица и пса­ломщица, всё. И было у меня много, очень много, теперь уж оста­лось мало. Может быть, десяток, которых я считаю своими ду­ховными чадами, теперь они уж все старенькие.

О.К.: Они далеко все живут?

О. Авель: Да вот видите, в Рязани есть, в Москве несколько человек есть, во Владимире — там одна алтарница, схимонахиня Александра. Теперь уж она так только приходит в церковь, поси­дит, уж она старая, больная, на пенсии. Теперь я уж никого... всем отказываю. Видите ли как, для того, чтобы иметь духовных детей, это надо уж... Ну как вот мать, когда дитя она хочет иметь, она должна себя обречь на бессонные ночи: ребенок заплакал ночью, вставай, корми, баюкай. А я уж теперь не могу. Вот я как с Афона приехал... ну и это, да и так много, к кому можно обратиться. А так вот, кто пришёл, если обратятся, если Господь мне уж поло­жит на сердце, что сказать, я скажу. Ну тут тоже, пришла одна: “Меня к Вам прислали”. Я говорю: “Что такое?” “Ребёнок боль­ной. Мальчик лет пяти, весь трясётся. Его надо отчитать. Это мне сделали”. Я так посмотрел на неё, ну и довольно грубо ей и ска­зал: “Кто тебе сделал-то? Сделала ты да муж. Вот. А никто тебе его не делал”. И пошел. Она потом догнала: “Ведь вот, Вы не по­няли! Это у моего мужа любовница это сделала”. Я говорю: “Хо­рошо. Но с мальчиком давно это случилось?” “Он родился таким”. Я говорю: “Ну чего же ты городишь? Тогда у мужа любовницы-то не было?! Ты была, и он был. И такой родился — по вашим гре­хам. И чего же ты теперь кого-то приписываешь?” “А что же мне делать?” Я говорю: “Что? Терпи. Твой крест. Твое дитя-то? Ник­то не виноват, и никто тебе не поможет. Что же теперь, вы вот чашку разобьёте вдребезги, а потом принесёте, вот, чтобы Бог сделал чудо, чтобы чашка была новая! Берегите её и не требуйте чуда, чего-то необыкновенного. Господь творит чудеса там, где это нужно, а не то, чтобы по всякой прихоти”. Вот и такие бывают. И так бывает.

О.К.: А вот с Вами переписку ведут? Никто Вам не пишет?

О. Авель: Нет, нет, ни-ни-ни. Я вернулся с Афона 17 лет на­зад и ни с кем не переписываюсь.

О.К.: То есть Вы просто не приемлете такую форму?

О. Авель: Нет, нет. Вот только — поздравлю с праздником кого. А так я не переписываюсь. Я стараюсь, как бы это сказать, сужаться, сужаться...

[...]

О.К.: А Царственных мучеников в народе не почитают?

О. Авель: Ну, Господи, ну милый мой мальчик, что народ! Народ ведь настолько, как бы сказать, загипнотизирован этим безбожием! Ну вы ведь всё-таки грамотные, понимаете, нужно быть слепцом, чтобы не видеть. Ну что народ! Какой народ! Если толпа, лозунги, то это похоже на скот. Ну вот я сам слышал и возмущался, зачем это делают — в Москве перед какими-то выбо­рами ходили с опросом: “Вы за кого?” И женщина пожилая сказала: “Хоть за чёрта, только чтобы колбасой бы нас кормил!” Поэтому-то эти наши бабки, им скажи: идите монастырь рушьте, и вам всем по бутылке водки дадут! И они придут. Конечно, есть тут человек 10, которые не придут. [...] Милый, много я людей знал, но вот настоящих верующих — всё меньше и меньше.

Вот раньше действительно была Русь Святая. Вот, может, когда я ещё мальчишкой был, или в первые годы священства, ещё люди старой закалки, дореволюционной были. Вот они святые были. Это я имею в виду не интеллигенцию, я с ней тогда не об­щался, а крестьян. Да. Эти были добрые. В колхозе с зори до зори. Вот она, бедная, встанет чуть свет, корову подоит, отгонит, печку истопит, чтобы детям своим есть дать, сама кое-как. Теперь, при­бежит на обед: детей покормить, воды принести, и она сама-то всё на ходу. Побежит за водой, а тут чей-то чужой ребенок упал, в пыли, там сопли у него, всё... Занята она, занята. Она его подни­мет, она его передником вот оботрет, она его приласкает. Вот как. А теперь своих-то...! Одна жаловалась, говорит: “Я прошу: — Мам, ты с моими детьми посидела бы, я ещё там... — Ещё чего не хва­тало! Я с вами устала, а теперь я на законном отдыхе, я теперь для себя буду жить!” Да. Вот видишь как. Жестокость, эгоизм. А всё это кто привил? Всё вот эта сатанинская власть. Тогда все гово­рили: надо уважать, надо любить.

Поэтому, конечно, чего же тут говорить! Никакие они не цер­ковные. И ходят опять так вот... Ну что приходят? Ну вот опять здесь пришли — все в коже, все в золоте. Переминаются так, вы­сокомерно смотрят. “Вот у Вас, — ну это было не нынче, — вот у Вас тут столько работы, столько работы...” Я говорю: “Да, работы непочатый край. Ломать-то легче, чем строить”. “Ведь нужно средств много”. Я говорю: “Да, и нужно средств много”. Он: “Вот мы бы могли бы помочь”. Вот. Да. “Ну что же, спасибо за доброе намерение. Так что же мешает вам помочь? Или с моей стороны что вам нужно?” Они заулыбались. Я говорю: “Видите, если бы вы просто хотели помочь ради Бога, вы могли бы мне даже этого не говорить. Вон кружка — при входе, вы опустили бы, и никто бы не знал, только бы один Бог знал бы. Он вам в 100 раз больше бы дал”. Да. “А что ж вы от меня требуете за вашу помощь?” “Нам бы вот Вы дали благословение повенчаться”. Я говорю: “В мона­стыре не венчают”. “Да мы знаем, а только чтобы Вы благослови­ли”. Я говорю: “Вы женаты?” “Женат”. “А дети есть?” “Есть”. “И у тебя тоже дети есть?” “Есть”. “Ты замужняя?” “Замужняя”. Я го­ворю: “Мне никакие ваши миллионы не нужны. А если вы меня как священника спрашиваете, я вам скажу: иди вернись к жене, а ты вернись к мужу. Пусть вы не венчаны, но у вас дети есть. Пусть вы блудники, но не прелюбодеи”. Вот! Да. И пошел.

Вот раньше, я действительно удивляюсь... Я тогда любил быть в обществе верующих-то, там каждый день обогащаешься духов­но и нравственно, и даже опыт приобретаешь. А сейчас... Ну “с кем поведёшься, от того и наберёшься”.

Источник

Святой источник в Саровском мужском монастыре.

Х.П.:Батюшка, а ещё мы заметили, что есть очень большая категория людей из округи, которые ездят только на источник.

О. Авель: Да. Это, видите, я так смотрю. Это люди неверую­щие. Они к колдунам ходят. У меня была одна родственница. Отец у неё был очень глубоко верующий человек, а она до старости дожила, никогда не причащалась. “Что же ты в церковь не хо­дишь?” “Да у меня ноги больные, я не могу до церкви 3 километ­ра идти”. А колдун жил здесь — на территории старообрядцев, тут же, где старообрядческая церковь, — там же, у Скорбященской церкви. Она к нему ходила за водой, а церковь рядом право­славная, — там у неё ноги болят. Вот к умывалкам всяким, где только умывалка, она тут же отправится. И таких много. А Бог им не нужен. А сколько случаев бывает, что люди в источнике теряют сознание, плохо случается, кричат: “Помогите, где мне выйти!” Даже не видят, где выйти. Да. Или одна женщина — её после источника отправили в больницу, у неё чего-то с головой... Вот такие вот... Ну вот представьте... Ну разве Бог может их исце­лить?!

Или вот одна тут говорит, я сам не слышал, мне рассказывал кто-то из наших постоянных прихожан. Одна говорит: “Вы съез­дили в Богослов бы”. “Мы были, и ничего нам не помогло”. Так а чего не помогло-то? Вы приехали на машине, прямо искупались. Даже если — к целебному источнику, и то всё-таки надо к врачу сперва. Врач-то посоветует, надо ли и как принимать, сколько принимать, а не то чтобы... Даже пусть уж не к священнику. При­шли бы просто в храм, помолились бы Иоанну Богослову: “Иоанн Богослов, вот я болею, помоги мне хоть через воду как-нибудь”. А то Иоанн Богослов не нужен, а пусть вода [вылечит]. Конечно, она не поможет ничего, может наоборот быть хуже.

И таких много. Да у меня тут окошко прямо на святой источ­ник, так подчас там такая музыка по вечерам играет... Ну что же, Господь терпит, надо и нам терпеть.

 

Pravkrug

Христианский православный интернет-журнал, созданный одноименным Содружеством православных журналистов, педагогов, деятелей искусства. подробнее...

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Правкруг.рф  —  это христианский православный интернет-журнал, созданный одноименным Содружеством православных журналистов, педагогов, деятелей искусства  

Популярное в разделе

РБ v2

ЦС banner 4

Звонница play

 socseti vk long  socseti fb long

Баннер НЧ

us vyazemy v2

LNS

-о-Бориса-Трещанского-баннер10-.jpg

баннер16

Вопрос священнику / Видеожурнал

На злобу дня

07-07-2015 Автор: Pravkrug

На злобу дня

Просмотров:3926 Рейтинг: 3.71

Как найти жениха?

10-06-2015 Автор: Pravkrug

Как найти жениха?

Просмотров:4834 Рейтинг: 4.62

Неужели уже конец? Высказывание пятнадцатилетней девочки.

30-05-2015 Автор: Pravkrug

Неужели уже конец? Высказывание пятнадцатилетней девочки.

Просмотров:5060 Рейтинг: 4.31

Скажите понятно, что такое Пасха?

10-04-2015 Автор: Pravkrug

Скажите понятно, что такое Пасха?

Просмотров:3575 Рейтинг: 4.80

Почему Иисус Христос любил Лазаря и воскресил его?

08-04-2015 Автор: Pravkrug

Почему Иисус Христос любил Лазаря и воскресил его?

Просмотров:3479 Рейтинг: 5.00

Вопрос о скорбях и нуждах

03-04-2015 Автор: Pravkrug

Вопрос о скорбях и нуждах

Просмотров:3010 Рейтинг: 5.00

В мире много зла. Что об этом думать?

30-03-2015 Автор: Pravkrug

В мире много зла. Что об этом думать?

Просмотров:3837 Рейтинг: 4.67

Почему дети уходят из церкви? Что делать родителям?

14-03-2015 Автор: Pravkrug

Почему дети уходят из церкви? Что делать родителям?

Просмотров:3129 Рейтинг: 4.57

Почему вы преподаете в семинарии? Вам денег не хватает?

11-03-2015 Автор: Pravkrug

Почему вы преподаете в семинарии? Вам денег не хватает?

Просмотров:2784 Рейтинг: 5.00

Зачем в школу возвращают сочинения?

06-03-2015 Автор: Pravkrug

Зачем в школу возвращают сочинения?

Просмотров:2480 Рейтинг: 5.00

У вас были хорошие встречи в последнее время?

04-03-2015 Автор: Pravkrug

У вас были хорошие встречи в последнее время?

Просмотров:2756 Рейтинг: 5.00

Почему от нас папа ушел?

27-02-2015 Автор: Pravkrug

Почему от нас папа ушел?

Просмотров:3762 Рейтинг: 4.60

 

Получение уведомлений о новых статьях

 

Введите Ваш E-mail адрес:

 



Подписаться на RSS рассылку

 

баннерПутеводитель по анимации

Поможет родителям, педагогам, взрослым и детям выбрать для себя в мире анимации  доброе и полезное.

Читать подробнее... 

Последние комментарии

© 2011-2020  Правкруг       E-mail:  Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Содружество православных журналистов, преподавателей, деятелей искусства.

   

Яндекс.Метрика